2. ЛОНДОН. Виды странной империи

2. ЛОНДОН. Виды странной империи
ЭТУ ПУБЛИКАЦИЮ ПРОЧИТАЛИ  82%  ПОСЕТИТЕЛЕЙ.

2. ЛОНДОН. Виды странной империи

Great Britain       Europe       Russia         World      

GEOMETR.IT  magazines.russ.ru

 

* Когда Лондон зажигает огни, меня всегда сопровождает ощущение его нереальности

Лондон, где я живу уже четыре года, — город странный. Когда-то, лет двадцать тому назад Александр Пятигорский написал: “Лондон — один из самых нейтральных городов мира. Ты здесь — ничей. А плата за это: все здесь — не твое”.

   (  02  )

Это действительно так — и в смысле жизни здесь, и в рассуждении местной архитектуры, да и в отношении историко-культурных, социально-экономических сюжетов. Даже драм, которые разыгрываются в этом городе, как бы не влияя друг на друга, оставаясь в собственном контексте.

Точно так же, как здания разных эпох, стилей, интенций строителей, инвесторов и обитаталей этих строений как бы стоят отдельно, не имея в виду друг друга. Оттого особая “ничейность” прохожего, который спешит по своим делам мимо них; все это как бы “его”, но на самом деле нет.

Лондон обязан своей мощью, богатством, этническим и религиозным разнообразием временам Империи. И того, что происходит после ее распада. В этом смысле, Лондон воплощает в себе судьбу Запада как такового, особенно Европы, которая еще 100 лет назад владела большей частью земного шара.

Нынешняя главная глобальная тема — отношение к Другому. Эта тема очень лондонская. И не только потому, что здесь живут миллионы самых разных людей, здесь и постколониальная рефлексия самая любопытная и напряженная.

Несколько европейских арт-изданий попросили меня вести своего рода дневник лондонской арт-жизни. Сначала мне эта идея не очень понравилась, так как я не являюсь ни искусствоведом, ни арт-критиком.

Однако в какой-то момент я понял, что выставки и музейные коллекции — отличный повод для историка и литератора подумать и поговорить о том, что меня действительно занимает. Об истории и ее отношении к современности. О том, как функционирует общественное сознание сегодня. Из каких элементов оно состоит.

Получился действительно дневник, своего рода, как остроумно заметил рижский редактор Сергей Тимофеев, “путеводитель по закончившимся выставкам”. Как и в любом дневнике наблюдателя, некоторые темы собрались в пучки, стали метасюжетами. Одним из таких сюжетов и стала тема колониализма, ориентализма, этой давнишней, но все более актуальной игры.

Условного Запада с условным Востоком.

Я предлагаю читателям отрывок из этого дневника. В нем отчеты о двух выставках оказались связанными между собой историями о том, что происходило во второй половине XIX века. В столь сейчас популярные времена королевы Виктории…

   (  02  )

Есть даже снимки оборонительных сооружений, возведенных местными раджами, так что разведзадача, вроде бы, выполнена и деньги Короны потрачены на фотографические радости капитана Трайпа не зря.

Хотя, конечно, толку от этой фортификации никакого — мощные, на первый взгляд, стены в пух и прах уничтожаются британской артиллерией. Но даже и этого не понадобилось — в краях, где снимал Трайп, военных действий не велось.

Так что, в каком-то смысле, скупость администрации только что созданного раджа понять можно — незачем швыряться бюджетными средствами. Фотоателье закрыть, а фотографа направить в строй.

Сначала о самой выставке, а уже потом о ее непреходящем значении. Вход в эту пустую темноватую комнату Музея Виктории и Альберта находился рядом с Маккуина, именно туда тек непрекращающийся поток людей, даже тех, кто обычно в музеи не ходит. Виктория и Альберт (V&A), как и другой главный имперский музей Лондона, Британский, умеет заманивать подобную публику.

В 2013-м здесь показали параферналию Дэвида Боуи, всю красу его костюмов, картин, фотографий и мелких документов, вроде черновика текста песни Heroes. Потом V&A еще решительнее вдарил по гламуру.

Боуи — фигура промежуточная между авангардом, андерграундом и поп-культурой, он единственный удержал удивительно точный баланс канатоходца, не рухнув ни в одну из пропастей под ногами. А вот уже Маккуин — это понятно про что.

С другой стороны, V&A — музей хоть и искусств, но все более прикладных, да и вообще самое там интересное — не считая редких великих выставок — это слепки со знаменитых скульптур самых разных эпох. Галерея V&A населена мрамором, гипсом и бронзой так густо, что, кажется, это толпы совершенных и не очень совершенных тел пришли на поклон к почти вечной королеве и ее столь рано ушедшему от нас супругу.

Британский музей — имперский, потому что он про весь мир, над которым не заходит солнце; здесь в точном смысле реализована уже упомянутая формула “знание — сила”. Музей, где собрано знание практически обо всем мире в самые разные его эпохи, претендует на то, чтобы иметь силу, власть и над географией, и над историей. У V&A задача немного иная — он о плененном, скопированном и воспроизведенном Прекрасном.

В Британском музее власть Британии над миром носит характер научный и идеологический, а здесь, в V&A, — эстетический. Не зря же через дорогу от музея — Альберт-холл и Королевский колледж искусств. Чуть дальше тылы эстетической власти прикрывают все-таки более надежные Музей науки и Империал-колледж Лондонского университета.

В общем, посетители выставки Александра Маккуина, даже если они и не подозревали об этом, приносили оммаж Британской империи, которая раньше представляла собой несметные владения и бесчисленные племена, направляемые цивилизующим скипетром королевы Виктории, а сейчас искусно поддерживает господство лишь с помощью своей (действительно первоклассной, не поспоришь) поп-культуры.

Собственно, две рядом расположенные выставки в V&A были про империю и власть, но только в разные времена. Соответственно, народ валил туда, где власть современная, подстроенная под его, народа, нехитрый разум. Никакого высокомерия: народ хочет именно то, что получает.

Да, так о выставке фотографий. Она состояла из нескольких частей, соответствующих хронологически- и географически-последовательным этапам творчества Трайпа.

Сначала — ранние английские опыты, среди которых два удивительных снимка. На одном мрачные работяги что-то такое оттирают руками, сидя в окружении нескольких ровных пирамид, составленных из небольших круглых (явно металлических) шаров.

На пояснительной табличке читаем: “Изображен процесс рисайклинга старых пушечных ядер, собранных на морском дне у какого-то английского порта, с тем чтобы потом пустить их в дело”. А дело — в Крыму, год 1854-й.

На другой фотографии — пустая палуба полупарусного-полупарового корабля, немного все размыто. Непонятно, зачем нужно было это снимать. Вновь выручает табличка: оказывается, на этой палубе устраивали экзекуции моряков за всяческие провинности.

В частности, именно здесь вздернули бедолагу офицера, который умудрился напиться перед смотром с участием адмирала и — уже во время построения — вести себя вызывающе, дерзко и даже чуть ли не с применением физической силы в отношении вышестоящего офицера. Аминь. Выпьем рому за упокой его бунтарской души.

Действие всего остального, запечатленного на фото Линнея Трайпа, происходит в южной и западной части полуострова Индостан, а также в Бирме. Собственно, выставка об этом — о том, как за несколько лет Трайп со специально выписанным из Европы аппаратом проехал тысячи миль, пытаясь показать современникам — и, что еще важнее, британским властям, — что такое Индия. Снимки исключительно интересные, ибо патина времени и общее несовершенство фотографа и его оборудования производят удивительный эффект.

Перед нами пустая, заброшенная, страшно бедная и унылая страна. Никаких сокровищ Акры, никаких князей с их пестрыми дворами, ничего. Как можно было увидеть — даже тогда! — в перенаселенной стране пустыню? Загадка.

И вот здесь мы переходим к политическому мессиджу выставки в V&A. Линней Трайп снимал то, что хотел снимать, — в отличие от посетителей выставки Александра Маккуина, которые хотят видеть именно то, что им предлагают. Вопрос в том, какую именно Индию собирался показать Трайп британской администрации и британской публике времен до раджа.

Объект колониальной эксплуатации Индии и прилегающих территорий до сипайского восстания 1857 годы — территория. Не люди — они подданные местных правителей, которые, в свою очередь, так или иначе зависят от Ост-Индской компании, и — еще более опосредованно — от британского государства. Здесь связи подчинения, власти — сложные, запутанные и всякий раз иные.

Британское господство выражено в данном случае, скорее, в контроле над проведенными ими внешними границами своей власти, внутри которых разыгрываются драмы времен еще доклассического колониализма.

Границы очерчивают территорию. На территории стоят города, текут реки, высятся горы, в недрах ее похоронены памятники старины, впрочем, многие из них до сих пор высятся над землей. Вот все это Линней Трайп и снимает.

Затем приходит совсем иное время. Жители Индостана становятся подданными императрицы Индии, по совместительству — британской королевы Виктории. Внутренняя сложность и запутанность этнических, социальных, кастовых, религиозных и прочих отношений осталась — но теперь уже британские власти отвечают за то, что в XX веке назвали социальной инженерией.

И в каком-то смысле они преуспели, запретив, к примеру, совсем уже невозможные местные традиции, вроде ритуала добровольного самосожжения вдов. То есть Британия занялась модернизацией экономической, социальной и даже культурной жизни Индостана, создав Индию как единицу, как субъект политики и истории.

Оттого официальные фотографы после 1857 года принимаются за грандиозный проект под названием “Народ Индии: серия фотографических иллюстраций, с сопроводительным описанием рас и племен Индостана”, а любитель безлюдных пейзажей и старинных монументов Линней Трайп отправлен в отставку.

После похода в V&A я вышел на улицу, битком забитую туристами, и попытался погулять, благо погода была хорошая. Но гулять в районе Найтсбридж и в окрестностях Гайд-парка практически невозможно — не только из-за развеселых итальянских, китайских и немецких тинейджеров с селфи-стиками наперевес.

В этих районах просто нечего делать. Здесь живут миллионеры и миллиардеры — саудовские принцы и постсоветские мини- и оли-гархи. Они превратили Найтсбридж, Кенсингтон и отчасти Челси если не в гетто для богатых, то уж точно в кладбище некогда живой жизни.

Здесь ни в кофейне не посидеть, ни в угловой магазин не заглянуть за банкой скверного пива или ямайского имбирного лимонада, ни в книжную лавку. Одни бутики, эти большие просвечивающие насквозь кабинки для консюмеристской мастурбации толстосумов.

И, главное, здесь почти нет дешевых забегаловок, турецких, английских, итальянских. Никаких. И, конечно же, нет столовок с индийской едой. И я сел на метро, сделал одну пересадку, вышел у вокзала на Ливерпуль-стрит, свернул с Бишопсгейт и оказался на Брик-лейн, еще совсем недавно почти стопроцентно населенной бангладешцами и бенгальцами.

Потом к ним подселилась модная молодежь, а чуть позже — некоторые, самые развеселые, банковские клерки из Сити. Плюс французы, которые отчего-то полюбили этот район — не оттого ли, что в XVIII веке здесь жили гугеноты, сбежавшие от Короля-Солнца?

Так или иначе, потомков бывших подданных раджа здесь до сих пор очень много — и они угощают пришельца карри, виндалу, кóрмой, самосами, баджи, паппадамом, райтой и прочей острой вкуснятиной. Конечно, я знаю, что недалеко отсюда, в районе Уайтчепел, индийская еда еще круче и еще дешевле, но идти туда после утомительной поездки в V&A уже было лень.

Выйдя из столовки, огнедыша пряностями, я решил прогуляться по Брик-лейн. Да, на Брик-лейн радж продолжается, а вот Линнею Трайпу делать нечего. Если идея Британской Индии и жива еще, то здесь — среди людей, а не пейзажей и развалин.

Люди, уже несколько поколений перебирающиеся в Британию с территории бывшего раджа, создают здесь свой Радж, наоборотный. Не они колонизированы, а они колонизируют. Не Британская Индия, а Индийская Британия.

Все существующее прекрасно, ибо разумно. Все существующее разумно, ибо логично. Британцы, которые высаживались на индийское побережье триста лет назад, в ХХ столетии привезли назад индийцев, которые высадились на британское побережье. Те, кого Линней Трайп не видел в объективе, ходят по улицам метрополии — и в ус себе не дуют. Оттого на его выставке пусто.

Но Трайп умел проигрывать — вспомним, как он провел сорок лет жизни после отставки с должности официального фотографа. Так что никаких обид. Все существующее разумно.

Кирилл Кобрин. Картинки Империи. Фрагменты лондонского арт-дневника К.Кобрина.-Журнал «Иностранная литература» 2018, 2 .

*   2  —  Публикация не является редакционной статьёй. Она отражает исключительно точку зрения и аргументацию автора. Публикация представлена в изложении.  Оригинал размещен по адресу:  magazines.russ.ru

* * *

GEOMETR.IT 

1.В Европе наступил «момент Достоевского»/В.Путин  07.06.2018

Клоун Бабченко.Жалкий клон «смерти» румына Таназа в Париже,1982  07.06.2018

Немцы не признали Декларацию о поражении  07.06.2018

Конец Польского Эконом. Чуда 07.06.2018

1000 Лет и Нынешнее Поведение Народов. 1  07.06.2018

ГОМЕОПАТЫ В ШТАТСКОМ 07.06.2018

Frieden im XXI Jahrhundert  07.06.2018

Istnienia problemu: Ukraine-Polska 07.06.2018

Das tragische Ende des Euromaidan 07.06.2018

GEOMETR.IT

11 comments

  1. xen
    Ответить

    Лондон — Много люден, правда, но тих удивительным образом, не только в сравнении с Парижем, но даже и с Москвою. Кажется, будто здесь люди или со сна не разгулялись или чрезмерно устали от деятельности и спешат отдыхать. В 1790 году Н. Карамзин.

  2. Енакентий
    Ответить

    1982 года, когда командующий британской экспедицией на Фолклендских островах на вопрос о действиях аргентинцев при неминуемом столкновении ответил: «Если у них испанские корни — выстоят, если же итальянские — обратятся в бегство». Такая нелестная оценка подтвердилась в дальнейшем, уже в девяностых годах, в статье авторитетного издания «The Guardian», автор которой выступал против слишком жестких европейских порядков, признавая невыносимым то обстоятельство, что британцы вынуждены смешиваться с людьми «никчемными, кичливыми, пожирающими макароны, безнадежными».

  3. вениамин
    Ответить

    Итак, бывший шпион, живущий в Англии гуляет со своей дочерью. Они зашли в паб, зашли в пиццерию, а потом их нашли отравленными. И все, такие, мол, это русские их отравили! Но откуда вы узнали, может, они просто британской пиццы поели? — Тревор Ной

  4. Гагарин
    Ответить

    Деньги — в Нью-Йорке, бордели — в Париже, но идеалы — идеалы только в Лондоне. — Илья Эренбург

  5. гулин
    Ответить

    Джереми Паксман в книге «Англичанин: портрет человека» — Англичанам с давних пор свойственны крайнее нетерпение к наблюдению и контролю за собой, любовь к свободе, энергичность; слабая сексуальная активность, во всяком случае по сравнению с соседними народами; яростная вера в ценность воспитания в процессе формирования характера; очень чуткое отношение к чувствам других; сильная привязанность к институтам семьи и брака.

  6. qu4ma
    Ответить

    никогда не принадлежать этому миру, где дам королевской крови предают забвению и порицанию, а королей придворные приносят на алтарь собственной алчности. В Лондоне меня ждут ответы на новые вопросы, но принесут ли они облегчение? — Кристофер Уильям Гортнер

  7. агафон
    Ответить

    она много лучше меня понимают, как приобретать и приумножать свое состояние. Но чаще мне вспоминается один знаменитый румын, что высасывал кровь из своих жертв, и мне кажется, что деньги исподтишка высасывают жизнь из этого великого города. — Джонатан Коу

  8. эдуард
    Ответить

    В Лондоне одеваются лучше, чем в Лос-Анджелесе, а в Париже – лучше, чем в Лондоне. Но веселятся лучше всех все-таки русские. — Робби Уильямс

  9. рита
    Ответить

    Согласно недавнему исследованию, каждый британец в среднем имеет финансовых активов почти на 150 000 фунтов. Сюда входит 30 000 фунтов пенсионных накоплений и 75 000 фунтов выплаченного капитала по ипотеке. Тем не менее, исследование показало, что половина британцев понятия не имеют сколько они «стоят», а 42% считают, что не «стоят» практически ничего.

  10. нина
    Ответить

    средняя зарплата 10% самых высокодоходных специалистов составила в Лондоне £82,000 в год, на юго-востоке — £57,000, на востоке — £52,000, а на северо-востоке всего £45,000. По Уэльсу этот показатель равен £43,000 — почти в два раза ниже, чем по столице.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.