Monthly archive

Ноябрь 2018

1. What most threatens the G20 today

in EN · Germany 2018 · Person 2018 · Politics 2018 · Russia 2018 · Skepticism 2018 · USA 2018 35 views / 4 comments

Germany     Great Britain  Europe       USA     World     


*The G20 Tango: What to Expect From the Buenos Aires Summit

The Group of Twenty (G20), which meets in Buenos Aires, Argentina, for its annual summit on November 30 and December 1, is celebrating an auspicious birthday. It is turning ten. This milestone is an appropriate moment to reflect on what the group has and has not accomplished—as well as what role it can hope to play in an age of rising nationalism and expanding geopolitical competition.

The G20 Record

It was in November 2008, during the depths of the Great Recession, that President George W. Bush convened an emergency summit of the world’s main economic powers. The elevation of the G20 to the leaders’ level was a watershed in global governance. For the first time, the most important established and emerging nations met as ostensibly equal partners at the apex of multilateral summitry. The event reflected a new reality. Western governments could no longer hope to resolve international economic crises themselves. They needed a more encompassing body that included rising nations.

More on:

ArgentinaInternational OrganizationsInternational Economic PolicyGroup of 20 (G20) Trade

  • The G20 is now an annual fixture—and little wonder. Its members represent two thirds of the world’s population, generate 85 percent of global GDP, and account for 75 percent of international trade.
  • Because it is more flexible and less encompassing than formal, treaty-based institutions, the G20 has the potential to act more nimbly and (at least in principle) transcend stultifying bloc politics that afflict the United Nations and other universal membership organizations.

So how has the G20 performed? Its glory days were surely 2009–2010, when it operated as a global crisis committee. It generated sufficient liquidity to ease the credit crunch, reinvigorated the International Monetary Fund and World Bank, created a new Financial Stability Board, and supported new capital requirements for major banks. It was less impressive thereafter, as a would-be steering committee for the global economy. It failed to arrest trade protectionism, to foster macroeconomic coordination, or to spearhead a post-carbon economy. Its very heterogeneity often impeded agreement, particularly as authoritarian China and Russia began to flex their muscles in strategic competition with the West.

What most threatens the G20 today is less geopolitics, however, than populist nationalism. The world’s recovery from the financial crisis has been uneven, squeezing middle classes within the developed world in particular. At annual summits, leaders of the G20 have repeatedly committed themselves to promoting sustained, broadly shared growth. But they have not made credible national commitments to advance this goal, and the leaders of Western democracies have failed to persuade skeptical national publics of the enduring value of an open, rule-bound international system.

Until last year, the G20 could depend on the United States to be its greatest champion. All that changed with the arrival of America’s first post-war “America First” president. At the 2017 summit in Hamburg, Germany, Donald J. Trump rattled G20 partners by refusing to reject protectionism or to endorse the Paris Climate Accord.

The gathering “had been pitched as one of the most tense get-togethers of world leaders in many years,” the Guardian noted. “It did not disappoint.”

The Buenos Aires meeting could be tenser still. It comes on the heels of a disastrous G7 summit in Charlevoix, Canada, in June. That meeting collapsed into acrimonythanks to Trump, as the formerly close Western allies could not even agree on a final communiqué. In order to keep the United States on board in Argentina, its G20 partners have reportedly reduced their ambitions on issues sensitive for the White House, notably climate and trade.

The Buenos Aires Agenda

Over the years, the G20’s formal agenda has expanded, as host governments and national bureaucracies have added new ornaments to the proverbial “Christmas tree.” Beyond macroeconomic coordination, the G20 has ongoing initiatives designed to: empower women, fight corruption, strengthen financial governance, improve fairness of the global tax system, cooperate on trade and investment, advance climate action, and transition toward cleaner, more flexible, and transparent energy systems.

Argentina has identified three priorities for its own presidency, under the broad theme, “building consensus for fair and sustainable development.”

  • The future of work. Rapid technological change poses dilemmas for all G20 members. The potential impact of automation on employment is perhaps the most volatile of these. Governments face the challenges of preparing workforces for higher-skilled jobs and expanding social safety nets as entire sectors threaten to disappear. G20 leaders are anxious to avoid winner-take-all scenarios in which some countries—not least China—seize the commanding heights of artificial intelligence and other innovations, leaving others far below and far behind.
  • Infrastructure for development. A glaring gap in global infrastructure is one of the main impediments to achieving the globally agreed Sustainable Development Goals (SDGs). According to the G20, the world must invest nearly $100 trillion through 2030 in roads, ports, airports, dams, power plants, pipelines, rail corridors, electricity grids, digital networks, and the like if the SDGs are to be achieved. Mobilizing these funds will require leveraging massive but currently untapped private capital from institutional investors. One of the biggest official sources of infrastructure financing is China’s controversial Belt and Road Initiative (BRI). Other G20 countries will seek reassurances from China about the implications of BRI financing on partner nations’ debt levels, governance, and susceptibility to Chinese influence.
  • Food security. Argentina’s third priority is “a sustainable food future.” Together, G20 countries account for nearly 60 percent of the world’s agricultural land and 80 percent of its trade in food and farm commodities. Over the next three decades, food production must double to meet projected population growth and dietary changes. The challenge is to feed the world without killing the environment, so that crops and livestock do not denude nations of forests and deplete already overburdened aquifers and rivers. Argentina, which has made tremendous strides in agricultural productivity, is well-positioned to lead this conversation.

The publication is not an editorial. It reflects solely the point of view and argumentation of the author. The publication is presented in the presentation. Start in the previous issue. The original is available at:


1. Ist EU-Armee nur ein Mythos?

in Conflicts 2018 · Europe 2018 · Germany 2018 · Merkel 2018 · Skepticism 2018 52 views / 1 comments

Germany     Europe    World      


* Ein Europäischer Sicherheitsrat. Mehrwert für die Außen- und Sicherheitspolitik der EU?

Ein Europäischer Sicherheitsrat (ESR) werde, so die Vorstellung der Bundesregierung, die Europäische Union (EU) in der internationalen Politik entscheidungsbereiter und damit handlungsfähiger machen. Gelinge es der EU und ihren Mitgliedstaaten nicht, zügiger kohärente Beschlüsse zu fassen und umzusetzen, schwänden ihre Fähigkeiten, europäischen Regelwerken (weiter) Geltung zu verschaffen und multilaterale Formate zu stärken.

Daher müssten die diplomatischen, finanziellen und militärischen Ressourcen der EU-27 um ein Format ergänzt werden, in dem die zwischenstaatliche Kooperation besser funktioniere. Diese Idee wird jedoch nur dann Gestalt annehmen können, wenn die Bundesregierung darlegen kann, welchen Mehrwert ein solches Gremium erbringt, und wenn sie selbst mehr außenpolitischen Gestaltungswillen im EU-Rahmen zeigt.

Als außen- und sicherheitspolitischer Akteur genießt die EU keinen guten Ruf. Während sich das unmittelbare politische Umfeld Europas rasant verändert, schaffen es die noch 28 Mitgliedstaaten der EU nur unzureichend, schnell und kohärent gemeinsame Antworten auf die zahllosen außenpolitischen Umbrüche zu formulieren, mit denen sie konfrontiert sind.

Selbst wenn sie Entscheidungen treffen, mangelt es am politischen Willen und oft auch an den materiellen Fähigkeiten, diese umzusetzen. Von wenigen Ausnahmen abgesehen, etwa den Sanktionen gegen Russland aufgrund der Annexion der Krim, gelingt es den EU-Staaten kaum, wirkmächtig zu agieren.

Um diesem Missstand entgegenzuwirken, hat Bundeskanzlerin Angela Merkel bei ihrer Rede vor dem Europäischen Parlament am 13. November 2018 erneut vorgeschlagen, einen Europäischen Sicherheitsrat einzurichten.

Dieser solle gemäß dem Rotationsprinzip jeweils aus einem Teil der EU-Staaten bestehen und sich eng mit der Hohen Vertreterin der Union für Außen- und Sicherheitspolitik sowie mit den europäischen Mitgliedern im Sicherheitsrat der Vereinten Nationen (VN) abstimmen. Gemeinsam mit Frankreich hat sich Deutschland bereits im Frühsommer 2018 dafür stark gemacht, eine europäische Debatte über »neue Formate« zu führen, »zum Beispiel einen EU-Sicherheitsrat, und über Möglichkeiten einer engeren Abstimmung innerhalb der EU und in externen Foren«.

Auf den ersten Blick erstaunt die Stoßrichtung dieser Initiative. In der Gemeinsamen Außen- und Sicherheitspolitik der EU (GASP) existiert kein institutionelles Defizit. Im Gegenteil: Mit Hilfe einer Fülle von Gremien gestaltet die EU ihre Außenbeziehungen, sowohl in strategischer Perspektive als auch in operativer Hinsicht. Die wenigen deutschen Ausführungen zum ESR hinterlassen daher bislang ein wenig den Eindruck, als müsste für dieses Gremium erst noch eine Aufgabe gefunden werden. Tatsächlich erscheint es nur dann sinnvoll, die Idee weiterzuverfolgen, wenn zwei Fragen eindeutig beantwortet werden können:

  1. Welche Defizite in der EU-Außen- und Sicherheitspolitik könnte ein Europäischer Sicherheitsrat beseitigen?
  2. Welchen Mehrwert soll er im Institutionengefüge der EU bieten und welche Ziele könnten die EU und ihre Mitgliedstaaten mit seiner Hilfe besser erreichen?

Antwort auf die Defizite der EUAußenpolitik?

Die Gründe für das unzulängliche Außenhandeln der EU sind bekannt. Erstens ist der Weg zur Entscheidungsfindung in der EU zu lang. Größter Hemmschuh ist hier das Gebot der Einstimmigkeit unter den Mitgliedstaaten. Die verschiedenartigen, oft geographisch bedingten Interessen sowie die Unterschiede in der Wahl außenpolitischer Mittel hindern die EU-Staaten daran, eine Außenpolitik zu betreiben, die mehr ist als der Ausdruck des kleinsten gemeinsamen Nenners.

Daran kann auch die Hohe Vertreterin wenig ändern. Eine solche Politik reicht heute indes längst nicht mehr aus, wenn es darum geht, als Ordnungsmacht die Nachbarschaft der EU zu gestalten und den sie erschütternden Krisen und Konflikten zu begegnen. So verwundert es nicht, dass die EU in den diplomatischen Bemühungen zur Einhegung des Krieges in Syrien als kollektiver Akteur weitgehend abwesend ist. Bei der Konfliktbearbeitung in der Ukraine lassen die EU-Staaten der OSZE den Vortritt.

Den militärischen Kampf gegen den internationalen Terrorismus führen die Vereinigten Staaten. Ihrer internationalen Allianz gegen den Islamischen Staat haben sich lediglich die Nato und einige EU-Staaten angeschlossen, nicht aber die gesamte EU. Weil sich die USA aus multilateralen Formaten und damit verbundenen internationalen Regelwerken zurückziehen, stehen die EU und ihre Mitgliedstaaten überdies vor der Frage, wie sie der eigenen Position mehr Gewicht verleihen können.

Zweitens fehlt in der EU eine exekutive Kraft mit der Befugnis, getroffene Entscheidungen umzusetzen. Mit dem langen Weg der Entscheidungsfindung korrespondiert eine oft mangelnde Bereitschaft der EU-Mitgliedstaaten, die Beschlüsse auch auszuführen.

Am augenfälligsten ist dieser Missstand in der Sicherheits- und Verteidigungspolitik. Schlagendes Beispiel für die mangelnde Exekutivgewalt der EU sind ihre Battlegroups: Sie kommen nicht zum Einsatz, weil sich ausgerechnet diejenigen Staaten, die gerade eine solche Gruppe führen, gegen deren Verwendung sperren.

   Die Veröffentlichung ist kein Leitartikel. Es spiegelt ausschließlich den Standpunkt und die Argumentation des Autors wider. Die Publikation wird in der Präsentation vorgestellt. Beginnen Sie in der vorherigen Ausgabe. Das Original ist verfügbar unter:


2. Odpowiedzialność Europy na świecie

in Conflicts 2018 · Europe 2018 · NATO 2018 · PL · Polska 2018 44 views / 5 comments

Balkans     Baltics  Germany    Europe    USA   Polska


* Wypowiedzi na temat „wspólnej armii europejskiej (…), która pomogłaby kształtować wspólną politykę zagraniczną i bezpieczeństwa oraz pokazać odpowiedzialność Europy na świecie”

Niemieckie propozycje dla partnerów i sojuszników

Promując dyskusję o długofalowym tworzeniu „armii europejskiej” Niemcy dążą do ściślejszej koordynacji współpracy wojskowej i de facto wdrożenia koncepcji państw ramowych w UE, w związku z jej jedynie punktową realizacją w NATO.

W ramach UE Niemcy będą więc promowały wykorzystanie np. stałej współpracy strukturalnej czy kooperacji w ramach Europejskiej Agencji Obrony do realizacji swoich pomysłów. Obecnie realizacja koncepcji RFN jako państwa ramowego opiera się na różnorodnych i nieskoordynowanych formach współpracy wojskowej, o różnym stopniu zaawansowania i z różnymi partnerami w formatach dwu- i wielostronnych.

Jako modelowy przykład dwustronnej współpracy wojskowej w duchu koncepcji państw ramowych, niemieckie Ministerstwo Obrony przedstawia kooperację niemiecko-holenderską. Współpraca w zakresie szkoleń i ćwiczeń (w ramach 1. Korpusu Niemiecko-Holenderskiego), w zakresie logistyki wspólnie użytkowanego sprzętu (Boxer, Fennek PzH 2000, NH90) oraz w operacjach zagranicznych (w Kosowie i Afganistanie) zaowocowała w styczniu 2014 roku włączeniem 11. holenderskiej Brygady Aeromobilnej w struktury niemieckiej Dywizji Sił Szybkiego Reagowania. Współpraca ta nie wyklucza wprawdzie wykorzystywania holenderskiej jednostki poza strukturami niemieckimi, ale długoterminowo będzie wpływać na wzrost zależności holenderskich wojsk lądowych od decyzji politycznych i wojskowych RFN.

Inny charakter ma polsko-niemiecka współpraca wojsk lądowych, oparta na wzajemności w wymianie oficerów, wzajemnym podporządkowaniu batalionów pancernych, wspólnych szkoleniach. Ma ona na celu przede wszystkim zwiększenie interoperacyjności.

Perspektywę wielostronnej współpracy wojskowej w duchu koncepcji państw ramowych minister von der Leyen przedstawiła na konferencji w Brukseli 20 marca. Minister ponowiła propozycję utworzenia w RFN międzynarodowej jednostki śmigłowcowej, w której skład wchodziłyby 22 śmigłowce NH90 (prawdopodobnie w roli Forward Air MedEvac – wysuniętej powietrznej ewakuacji medycznej, zgodnie z wcześniejszą propozycją inspektora generalnego Bundeswehry).

Propozycja ta łączy aspekty przemysłowy i wojskowy. Jest wynikiem renegocjacji umowy niemieckiego Ministerstwa Obrony z firmą Airbus Helicopters, zgodnie z którą zmniejszona została liczba zamówionych przez RFN śmigłowców bojowych i transportowych.

W ramach negocjacji zachowano opcję dostaw 22 śmigłowców NH90 dla ewentualnej międzynarodowej jednostki śmigłowcowej w Niemczech, która byłaby wykorzystywana i współfinansowana przez państwa partnerskie. Nie do końca wiadomo jeszcze, na jakich zasadach – padają propozycje udziału w zakupie śmigłowców i w kosztach ich utrzymania przy delegowaniu pilotów, personelu technicznego i medycznego przez partnerów. Tym samym utrzymana zostałaby produkcja śmigłowców NH90 w RFN oraz wykorzystana niemiecka infrastruktura wojskowa przez stworzenie międzynarodowej jednostki na terenie Niemiec.

W ramach NATO Niemcy jako państwo ramowe zobowiązały się wraz z innymi sojusznikami w różnych konfiguracjach do pogłębiania współpracy w określonych obszarach, ale w zakresie mniejszych projektów, w logistyce, dowodzeniu (Wielonarodowy Korpus Północ–Wschód w Szczecinie), obronie przeciwrakietowej.

Problemy europejskiej integracji w bezpieczeństwie i obronności z udziałem RFN

Kluczowym problemem niemieckich pomysłów zacieśniania współpracy wojskowej jest nacisk na integrację i tworzenie struktur wojskowych, a nie na ich operacyjne wykorzystanie.

Koncepcja państw ramowych wydaje się być skonstruowana przede wszystkim w celu zachowania przez RFN własnych struktur sił zbrojnych i przemysłu zbrojeniowego oraz wzmocnienia politycznego Niemiec w UE i NATO. Otwarte pozostaje pytanie, w jakich kryzysach i konfliktach, w jakich regionach i w jakim zakresie tak zintegrowane struktury, których trzonem byłaby Bundeswehra, byłyby wykorzystywane.

Kryzysy i konflikty w sąsiedztwie Europy pokazały w ostatnich latach nie tylko brak jednolitej polityki europejskiej, ale wręcz głębokie podziały w UE, jeśli chodzi o wykorzystywanie siły militarnej. Niemcy cechowało zaś przywiązanie do prymatu dyplomacji oraz daleko idący sceptycyzm i ostrożność co do wykorzystania sił zbrojnych jako instrumentu polityki zagranicznej i bezpieczeństwa. Kwestie te nie są tematem niemieckich dyskusji dotyczących koncepcji państw ramowych czy „armii europejskiej”.

Stopniowa realizacja koncepcji państw ramowych będzie średnio i długoterminowo powodować wojskowe, a tym samym polityczne uzależnienia mniejszych partnerów z niemieckiego „klastra” od decyzji politycznych i wojskowych RFN. Wątpliwe jest bowiem, by Niemcy, tworząc regionalnie zintegrowane struktury, były gotowe na oddanie części suwerenności i zgodę na udział partnerów w podejmowaniu decyzji o wysyłaniu niemieckich żołnierzy poza granice kraju (i vice versa).

Bundeswehra jest i pozostanie armią parlamentarną – wniosek rządu RFN dotyczący udziału niemieckich żołnierzy w operacjach zarządzania kryzysowego czy obrony zbiorowej musi zostać zatwierdzony przez większość parlamentarną w Bundestagu. Chodzi nie tylko o wysyłanie niemieckich jednostek na operacje zagraniczne, ale też o udział niemieckich żołnierzy w wielonarodowych jednostkach i w wielonarodowych strukturach dowodzenia, np. w NATO.

Utrzymanie przez RFN pełnej suwerenności w tym obszarze stanowić będzie problem dla partnerów i sojuszników integrujących się w niemieckim „klastrze”, ponieważ będzie uzależniał ich politykę od decyzji państwa ramowego – RFN. Będzie to stanowiło mniejszy problem w przypadku operacji zarządzania kryzysowego, ale większy w przypadku operacji obrony zbiorowej.

Niemieckie pomysły zacieśniania współpracy wojskowej w Europie przeprowadzane pod hasłami „armii europejskiej” nie są lekarstwem na podstawowy problem europejskiego bezpieczeństwa i obronności, jakim jest niedofinansowanie wielu narodowych sił zbrojnych – co dotyczy zarówno RFN, jak i wielu mniejszych i większych państw UE. 

Publikacja nie jest redakcyjna. Odzwiercie dla towyłącznie punkt widzenia i argumentację autora. Publikacja zostałaza prezentowana w prezentacji. Zacznij od poprzedniego wydania. Oryginał jest dostępny pod adresem:


Ablegen der rosaroten Brille

in DE · Glunk 2018 · Person 2018 · Politics 2018 · Skepticism 2018 · YOUTUBE 2018 39 views / 0 comments

Danube      Germany     Great Britain  Europe        


* Neue Gesetze, so der Eindruck nach der ersten Theorielektion, werden zum Wohle der Bevölkerung abgeschlossen, quasi als technisches Update einer veralteten Systemversion.

In der Schule haben wir gelernt, dass neue Gesetze in einer Zusammenarbeit von Bundesregierung, Bundestag und Bundesrat auf den Weg gebracht werden. Die zahlreichen Stationen, die ein Gesetzesentwurf bis zu seiner Verabschiedung zu durchlaufen hat, lassen den Prozess vertrauenserweckend erscheinen.

Diese Betrachtung mag zwar oftmals berechtigt sein, kann jedoch in manchen Fällen beim Ablegen der rosaroten Brille zu einer erheblichen Ernüchterung und Enttäuschung führen. Gerade dann, wenn die PR-Trommel am lautesten gerührt wird, wenn die vielen Vorteile eines neuen Abkommens oder Gesetzes gar nicht mehr alle aufzuzählen sind, wenn Politik und Wirtschaft von einer „Win-Win-Situation“ sprechen, ja gerade dann sollte unsereins besonders aufhorchen.

Immer öfter kommt es bei den Volksvertretern zu Verwechslungserscheinungen zwischen Volk und Wirtschaft, zwei Parteien mit oftmals diametralen Interessen. Welche Mechanismen hierbei wirken, beschreibt Fritz Glunk in seinem Buch „Schattenmächte: Wie transnationale Netzwerke die Regeln unserer Welt bestimmen“. Dort legt er dar, wie diese, oftmals Nichtregierungsorganisationen, so beharrlich die Politik umgarnen, bis sie ihnen das Wort reden und den Gesetzgebungsprozess nach ihren Wünschen ausrichtet. Gesetze mit vermeintlich unpopulären Inhalten werden dann auch noch kurz vor Feiertagen oder in Zeiten von Olympiaden und Weltmeisterschaften von den Volksvertretern durchgewunken.

Das sind nicht wirklich gute Neuigkeiten für den Bürger, der sich womöglich auch noch anhören muss, er habe diese Politiker ja gewählt. Doch Glunk belässt es in seinem Buch nicht bei einer Zustandsbeschreibung. Er benennt durchaus Möglichkeiten einer Neukalibrierung der Politik. Hierbei sieht er aber die Betroffenen selbst in der Verantwortung, die das Diktat des großen Geldes viel zu oft widerstandslos hinnehmen.

KenFM hat ihn eingeladen und mit ihm einen Mann kennengelernt, dessen Optimismus unter einer dicken Schicht Realismus immer wieder durchscheint.

   Die Veröffentlichung ist kein Leitartikel. Es spiegelt ausschließlich den Standpunkt und die Argumentation des Autors wider. Die Publikation wird in der Präsentation vorgestellt. Beginnen Sie in der vorherigen Ausgabe. Das Original ist verfügbar unter: KenFM


GOODBYE Merkelism

in DE · Germany 2018 · Merkel 2018 · Nation 2018 · Person 2018 · Politics 2018 · Skepticism 2018 70 views / 6 comments

Germany     Europe             


* German Chancellor Angela Merkel announced she will step down in 2021. How will Europe, and Germany, cope without her?

The Merkel era has been characterised by a deep yearning for stability. Yet her tenure has led to Germany’s current period of instability. It is time to move on from Merkelism.

Power? Politicians in Germany don’t seem to want it. The Free Democrats (FDP) already ran away from it and the Social Democrats (SPD) have been fussing over it for weeks. What’s wrong with these politicians? Isn’t power supposed to be the ultimate aphrodisiac?

  • People used to say birds fly strangely before natural disasters such as earthquakes or volcanic eruptions. The same seems to apply to some politicians. They sense something is about to happen, something big: the end of the Merkel era. As a result, they are behaving differently from usual.
  • It may still be a while before Angela Merkel cedes power, but it’s clear we’ve entered the late phase of Merkelism. This form of governance has been dominant in Germany for the past 12 years. It places consensus, quiet and stability above all else. That’s why the leaders of Merkelism do all they can to avoid disputes and appease the voter.

Angela Merkel’s fundamental consensus politics came to an end with the 2015 refugee crisis, a conflict that divided her Christian Democrats party, alienated her coalition partners and landed the right-wing populist Alternative for Germany party in parliament. HANNIBAL HANSCHKE

Merkelism’s natural habitat is the political centre, where the desire for societal consensus is greatest precisely because the centre believes it is the embodiment of consensus. No attention is paid to the political periphery. Backbone is optional and political policies are fluid, and can even be borrowed from political opponents.

End of consensus

Germany, to be sure, has profited from Merkelism. The country skated elegantly through the global financial crisis and the economy prospered. Nonetheless, Merkel was never able to bring herself to undertake major reforms because, doing so, would have riled people up and put an end to the stifling quiet. Unfortunately, democracy has also decayed a bit because strife is its lifeblood, the competition between different positions. The darkest symptom of this type of governance was the desire for lower voter turnout because Merkel’s party, the conservative Christian Democrats (CDU), was thought to profit from it.

Now Merkelism is in a state of crisis because two important prerequisites are no longer being filled. For one, it requires a societal climate in which broad consensus is possible. And, by its very nature, it also requires that Merkel be strong.

  • For many years, a fundamental consensus held in Germany. Merkel’s concept of sedation worked by and large, and not even the greatest crisis of her time, the global financial crisis, could divide the country.
  • But that peace finally came to an end due to the 2015 refugee crisis, a conflict that landed the right-wing populist Alternative for Germany (AfD) party in parliament, divided Merkel’s Christian Democrats, distanced the Free Democrats from the Greens and drove a wedge between the centre-left Social Democrats and parts of the conservatives.
  • That divide now runs right through the political centre and a broad periphery has emerged on the right with which no consensus is possible.

Fallout from the refugee stand

Indeed, the great irony of our time is that Merkelism slid into crisis because it violated its own principles. The chancellor actually dared to take a stand on the refugee issue and it unsettled part of the country.

An election campaign poster of the German nationalist anti-migrant party Alternative for Germany reads: “Burkas? We like bikinis.” AP

This led to a poor showing in elections for Merkel’s Christian Democrats and Merkel’s authority has suffered as a result. People have become aware that she is only likely to govern for another two or three years. This has emboldened her potential successors. Jens Spahn of the CDU is openly challenging the chancellor by criticising her refugee policies and vociferously questioning her desire to form a government with the centre-left Social Democrats.

The SPD and the FDP are now distancing themselves from her. Both parties have learnt from experience that Merkelism also lives by sucking up the energy of others. Each of them saw voter support plummet after governing together with Merkel in past coalitions. It’s the post-Merkel era that now consumes their thoughts. And they want to ensure they are in the best possible position when that time comes.

The end is nigh

The latter phase of any era tends to see a shift in attention toward the future. And that is bad for the present. Germany is suffering from the lack of a stable government, both domestically and abroad. The conservatives, the SPD and the FDP are all lacking direction. The birds are flying strangely.

Meanwhile, Merkelism lies in ruins. The aim of Merkelism had been to calm the country, but its refugee policies, and the ensuing loss of control, triggered agitation instead. It sought stability at almost any price, but it has pushed the country into one of its most unstable periods. The biggest problem with Merkelism, though, has recently emerged as Merkel herself. She has now become associated with an end, not with a new beginning.

Whether Germany ends up with a repeat of its current coalition or a minority government, much of the focus will remain on the end of the Merkel era. And the instability this will create – this combination of political paralysis with power struggle – will be prolonged for years.

But is it necessary? If Merkel is so attached to stability, then she should be able to see that the country won’t benefit at all if she reaches or exceeds Helmut Kohl’s record of 16 years in office. Merkel, too, should begin to imagine the future of politics in Germany: a future without Merkel.

The publication is not an editorial. It reflects solely the point of view and argumentation of the author. The publication is presented in the presentation. Start in the previous issue. The original is available at:   CGTN


2. Знак Q

in Politics 2018 · RU · Skepticism 2018 · State 2018 · The Best · Trump 2018 · USA 2018 · YOUTUBE 2018 56 views / 0 comments

Europe       Russia     USA        World   


* All you need in this life is ignorance and confidence, and then success is sure». – Имейте в жизни только невежество и самоуверенность, и успех не заставит себя ждать. Mark Twain

youtubeКу! Ку! Ку! Кадры фильма “Кин-дза-дза”. 2010

youtubeСША. Мистический Президент. 2016

Известный американский писатель с репутацией конспиролога Джером Корси в прямом эфире своего интернет-канала заявил: специальный прокурор Роберт Мюллер, занимающийся расследованием «вмешательства» России в президентскую кампанию 2016 года, предъявит ему обвинение в даче ложных показаний.

   (  02  )

     Вот, к примеру, некоторые сообщения от Q, которые появляются с осени 2017 года (некоторые из них звучат невнятно, некоторые выглядят зашифрованными):

   *  Вчера [сообщение от 28.10.2017. – Ред.] с некоторыми странами были достигнуты соглашения об экстрадиции  HRC  (  Hillary Rodham Clinton ),  в случае если она сбежит за границу. Она уже выправила международный паспорт. Ожидайте массовых беспорядков и акций протеста, организованных её сторонниками, бегущими вслед за ней из США.

   *   Пересмешник. HRC задержали, а не арестовали (пока). Где Хума? Следите за Хумой. Это не имеет никакого отношения к России (пока).

[Хума Абедин – помощница и близкая подруга Хиллари Клинтон; фраза «Следите за Хумой» отсылает читателя к знаменитому «Следите за Белым Кроликом» из книги «Алиса в Зазеркалье» – Ред.].

   *    Вы считаете, что HRC, Сорос, Обама и прочие имеют больше власти, чем Трамп ? Фантастика. Тот, кто контролирует президентский офис, контролирует эту великую землю. Бог благословил патриотов.

    *    Следите за деньгами, это ключ. Каким таким непосильным трудом нажила свой капитал Пелоси ?  Почему она не помнит об этом? Повод для возможного будущего обвинения? [Нэнси Пелоси, лидер фракции демократов в палате представителей Конгресса США. – Ред.]

   *  Почему   у сына Сороса   было несколько встреч с премьер-министром Канады и как это связано с Клинтоном?

   *   Если бы я сказал тебе, что  Барак Обама был в Северной Корее  и, может быть, и сейчас он там? Почему его администрация мало что сделала для торможения их ядерных и ракетных возможностей? Кто снабжает Северную Корею данными стратегической разведки? 

Иран? Какая сделка была заключена  с Ираном при Бараке Обаме?  Почему эта сделка была засекречена? Почему Конгресс был в неведении?

Почему после того как Барак Обама покинул президентский офис, у Северной Кореи внезапно появилось ядерное оружие  и технологии для его доставки в США?… Лишь немногие знают всю правду.

Джером Корси

В последнее время Q перенес свою активность в «Твиттер», где он выступает под псевдонимом Republic of Q. 22 ноября Q поздравил Трампа с Днём благодарения. И даже в праздник Q не забыл сделать наставление:

   *   Не всё, что вы читаете или слышите, верно. Учитесь думать самостоятельно, чтобы перестать быть овцами. 

Это относилось к атаке демократов на Трампа в связи убийством в посольстве Саудовской Аравии в Турции Джамала Хашогги. Поясняя свою мысль, Q разместил фотографию Хашогги в обнимку с боевиками-джихадистами. То есть дал понять, что Трамп не так уже неправ, не собираясь разрывать отношения с кронпринцем Мухаммедом бин Салманом, возможно, причастным к этому убийству.

Сейчас в Америке для поклонников Q работает целая индустрия по пошиву футболок, производству наклеек, кружек, кепок и – самое главное – мемов в интернете. Все это действует 24 часа в сутки, обеспечивая непрерывную обработку общественного мнения.

Под прицелом Q – зловещее глубинное государство,  Клинтоны,  Обамы,  Буши,  королева Елизавета II,  ФРС,  Ротшильды,  Сорос,  подконтрольные им СМИ и политические партии,    крупные корпорации…

Недавно Корси предложил своим читателям ещё один литературный опус под названием «Убить глубинное государство: план спасения Дональда Трампа». «Нью-Йорк Таймс» вычеркнула эту книгу из списка бестселлеров, несмотря на её популярность в Америке. Либеральная американская пресса, отдавая должное талантам Джерома Корси, не принимает его всерьёз, называя «уважаемым сумасшедшим».


Сейчас специальный прокурор Роберт Мюллер усиливает давление на Корси. Так или иначе, гражданская война между американскими кланами, которую сторонники 45-го президента США называют борьбой патриотов Америки со зловещим глубинным государством, принимает все более причудливые и ожесточённые формы.

Порой кажется, что она грозит разрушением американской государственности.


*  02 – Публикация не является редакционной статьёй. Она отражает исключительно точку зрения и аргументацию автора. Публикация представлена в изложении.


Mittellage in Europa

in Conflicts 2018 · Germany 2018 · Nation 2018 · Person 2018 · Politics 2018 · Skepticism 2018 69 views / 6 comments

Germany       Europe      World     


* Es gäbe “zensurähnliche Zustände” in Deutschland. In einem Text zum “Neuen Hambacher Fest” schreiben Sie von einer “Desinformationswirtschaft”.

Max Otte spricht in seinem Vortrag über die aktuelle Situation Deutschlands im Zuge der geopolitischen Globalisierung. Die Konsequenzen der internationalen Finanzpolitik und der derzeitigen Einwanderungswelle haben auch ihre Verbindungen in die Vergangenheit, wie dieser Vortrag aufzeigt. Dabei geht Max Otte auf drei Komponenten ein und erklärt deren Zusammenhänge: Geopolitik, Finanzkrise und die Sprachkontrolle heutiger Medien, um der Bevölkerung gewünschte Sichtweisen zu vermitteln.

Was heute als „Verschwörungstheorie“ gilt, war vor wenigen Jahren noch eine ernstgenommene Wissenschaft: Die geographischen Gegebenheiten führen zu sehr konkrenten machtpolitischen Überlegungen und Initiativen – mit ernsten Konsequenzen für die bürgerliche Gesellschaft. Deutschland hat hier aufgrund seiner Mittellage in Europa eine denkbar schlechte Ausgangsposition. Die Entwicklung der Globalisierung stellt unser Land vor diesem Hintergrund auf die Probe.

Max Otte ist ein deutsch-US-amerikanischer Ökonom und langjähriger Börsenspezialist. Er gründete im Jahr 2003 das Institut für Vermögensentwicklung (IFVE) und arbeitet als unabhängiger Fondsmanager.

Europa ist unsere Zukunft. Wir kommen ohne die EU nicht aus. Aber wir müssen die EU reformieren. Die deutsche Vorstellung war immer ein föderales Europa. Das haben wir nicht. Föderal heißt: die EU entscheidet über die wichtigen übergreifenden Themen wie die Verteidigungspolitik, den Schutz der Außengrenzen oder die Kartellpolitik. Föderal heißt gleichzeitig: subsidiär. Dinge wie etwa die Wirtschaftspolitik oder die Kulturpolitik müssen von den Nationalstaaten entschieden werden. Außerdem muss endlich die Stimme jedes EU-Bürgers bei der Wahl zum Europaparlament gleich viel Wert sein. Ein Luxemburger hat derzeit wesentlich mehr Gewicht als ein Deutscher, weil sich die Zahl der Abgeordneten eines Landes nicht nach der Einwohnerzahl richtet

Die Demokratie ist stark eingeschränkt. Das kann man daran festmachen, wi wenige der Lebensfragen Deutschlands noch im Bundestag entschieden werden. Das sind aus meiner Sicht unter 20 Prozent. Wir haben ein politisches System, in dem von unseren Steuergeldern bezahlte Funktionäre die Dinge oft unter sich ausmachen und uns Bürger gern vergessen. So wie früher im Ostblock. Banken, Konzerne, Lobbys und die Europäische Union haben zu viel Macht.

Der Vortrag wurde am 30.10.2018 in Bautzen aufgezeichnet.

►►► zum Podcast:…

   Die Veröffentlichung ist kein Leitartikel. Es spiegelt ausschließlich den Standpunkt und die Argumentation des Autors wider. Die Publikation wird in der Präsentation vorgestellt. Beginnen Sie in der vorherigen Ausgabe. Das Original ist verfügbar unter:


UK is to crawl out the EU

in Conflicts 2018 · EN · Great Britain 2018 · Politics 2018 · Skepticism 2018 41 views / 6 comments

Great Britain  Europe      


* As Brexit Nears, Record Approval for EU Leadership in UK

The United Kingdom now has a withdrawal deal with the European Union. In painstaking detail, set out in a 585-page document, it settles various aspects of the exit process, and is accompanied by a much briefer (and non-binding) political statement of principles for a future relationship between the UK and the EU. 


But now the real problems start. The agreement has been criticized on all sides, with even its chief protagonist, British Prime Minister Theresa May, conceding that it is far from perfect. In the much over-used metaphor, it kicks the can down the road on a number of crucial issues, not least how to avoid a hard border in Ireland, and will struggle to obtain support from the House of Commons.

May’s more trenchant critics, especially inside her own party, use terms like “colonization” or “vassal state” to describe an outcome leaving the UK still subject to EU rules and norms, yet with no voice in how they are set. They see the outcome as a betrayal of what was promised in the “take back control” rhetoric of the 2016 referendum.

Meanwhile, Remain supporters condemn the deal as a second-best, imposing many of the obligations of EU membership, while (echoing the pro-Brexit side) leaving the UK as a rule-taker. The two Johnson brothers who quit the government in protest against the deal sought by May epitomize the divisions, with one (Boris) arguing that Brexit will not be sufficiently hard, while the other (Jo) argues that the deal is inferior to staying in the EU.

What happens next? The immediate challenge for May is to have the withdrawal deal endorsed in a parliamentary vote, expected to be held in mid-December. As things stand, the arithmetic does not look auspicious for her. Support from the Democratic Ulster Unionists, crucial since the botched 2017 general election in enabling her to govern, is unlikely and a sizable number of her own MPs are expected to vote against her. For the deal to be approved, therefore, the prime minister will have to rely on opposition votes.

The Labour Party, however, sniffs an opportunity to bring down the government, opening the way to a general election that could bring it to power. Some Labour MPs fret about, on the one hand, betraying their constituents who voted by large majorities in the referendum for Brexit and, on the other, about the hard-left program of the current party leadership. A solid Labour vote against the deal would scupper it.

Some commentators, though, have started to refer to a TARP scenario, recalling what happened in the United States in 2008 with the administration’s bill to bail out the financial sector. After initially rejecting the bill, triggering strong negative reactions from financial markets, the House of Representatives voted again a few days later to pass the bill, allowing then US President George W. Bush rapidly to sign it into law. 

Market turbulence would be sure to follow from a rejection of the withdrawal deal by Parliament, but it is less obvious that the House of Commons would step back from the abyss by reversing an initial rejection. On the contrary, the clamour for an alternative way out of the impasse would intensify, with “remainers” demanding a re-run of the referendum, and hard Brexiteers advocating immediate exit.

The content of the long-term partnership will be even harder to agree. Five main elements of the economic links will be most contentious: the trade regime, the form of regulatory equivalence, any demands on the UK to pay toward EU policies, restrictions on free movement of citizens, and the jurisdiction of the European Court of Justice.

Both before and after the 2016 referendum, there was extensive discussion of whether any of the existing models for relationships between the EU and various privileged partners could be adapted for the UK. These encompassed the very close links between Norway and the EU, the somewhat less comprehensive arrangements for Switzerland, the recently concluded free trade deal between the EU and Canada, and even references to the Albanian and Turkish models.

Outside the EU, there are now three main options for the UK, given that the “political statement” appears to rule out continuing UK participation in the single market (the Norway model), because it acknowledges that the free movement of EU nationals will be restricted, while the Swiss model with its profusion of bilateral deals is disliked by Brussels. 

These options are: to stay in the customs union (perhaps emulating the EU-Turkey relationship); a Canada-style deal, perhaps with some additional provisions for services; or to have a status similar to other “third countries” like the United States or China. There is extensive scope for a bespoke arrangement under each of these options, but they have clear dividing lines.

Many in the UK, especially in the business community, are keen to stay in the EU customs union fearing disruption of trading relationships and supply networks. It would also avoid any need for a hard border in Ireland, the issue which—to the surprise of many—became the hardest to resolve in the withdrawal deal. However, a UK inside the customs union would be largely unable to strike bilateral trade deals with other countries, something at the heart of the case for Brexit. It would probably also mean continuing UK payments to Brussels and being subject to the jurisdiction of the European Court of Justice.

A free trade arrangement would allow for separate trade deals, but would risk problems at the Irish border. Neither staying in the customs union nor a free trade deal would offer unfettered access for the UK’s financial and business services to the EU market, although a commitment to ensure equivalence of regulation may mitigate the negative effects.

A future as a third country, trading on World Trade Organization terms—in effect “no deal”—appeals to the more extreme Brexit supporters, many of whom also see it as facilitating a different regulatory framework for the UK economy. But this hardest form of Brexit has been generally adjudged to be damaging for the UK economy. Indeed, May has done a 180-degree turn from the optimism of a year ago when she said no deal is better than a bad deal.

In the light of the above, you may wonder why reversing the Brexit decision seems not to be an option. As May has repeated so often: “Brexit means Brexit.”

The publication is not an editorial. It reflects solely the point of view and argumentation of the author. The publication is presented in the presentation. Start in the previous issue. The original is available at:


1. Priorytety Trójmorza

in Europe 2018 · Nation 2018 · PL · Politics 2018 · Polska 2018 · Skepticism 2018 35 views / 3 comments

Baltics     Danube        Europe     Polska


* Rozbudowa infrastruktury cyfrowej to jeden z trzech filarów Inicjatywy Trójmorza (Three Seas Initiative, TSI).

Jest on jak dotąd mniej skonkretyzowany niż plany wzmocnienia połączeń energetycznych oraz transportowych. Bez wyeliminowania luk w cyfrowym rozwoju regionu państwa Trójmorza nie sięgną po możliwości powstającego w Unii Europejskiej jednolitego rynku cyfrowego.

Położenie większego nacisku na rozbudowę infrastruktury cyfrowej może też skłonić do zaangażowania w jej rozwój tych z państw TSI, które dotąd przyjmowały wobec niej raczej pasywną postawę.

Jednym z rezultatów szczytu Inicjatywy Trójmorza w Bukareszcie (17–18 września br.) było przyjęcie listy kluczowych dla niej projektów. Chodzi o wzmocnienie połączeń infrastrukturalnych pomiędzy tworzącymi ją państwami w trzech wymiarach – energetycznym, transportowym, cyfrowym – oraz zniwelowanie różnic w poziomie jej rozwoju w porównaniu z resztą państw Unii Europejskiej, co ostatecznie zwiększy również spójność jednolitego rynku.

O doborze projektów – ostatecznie na liście znalazło się 48 przedsięwzięć – decydowały poszczególne państwa, a jednym z kryteriów selekcji była zgodność z długofalowymi celami UE oraz regulacjami unijnymi w zakresie ochrony środowiska i realizacji zamówień publicznych. Lista – wciąż otwarta – z jednej strony pokazuje poziom ambicji państw zaangażowanych w TSI, z drugiej świadczy o znaczeniu poszczególnych jej wymiarów na obecnym etapie rozwoju Inicjatywy.   

Priorytety Trójmorza

Połowa pozycji z listy dotyczy projektów transportowych, przewidujących budowę lub modernizację szlaków bądź węzłów drogowych i kolejowych, inwestycje w udrożnienie wodnych szlaków śródlądowych itp. Wśród projektów energetycznych (łącznie 14) uwzględniono budowę inteligentnych sieci elektroenergetycznych miedzy Słowenią a Chorwacją czy interkonektorów gazowych, np. między Polską a Litwą.

W przypadku wymiaru transportowego i energetycznego TSI niemal bez wyjątku chodzi o przedsięwzięcia ujęte już wśród unijnych projektów o znaczeniu wspólnotowym (Projects of Common Interest, PCI) czy włączone do Transeuropejskiej sieci transportowej (Trans-European Transport Networks, TEN-T). Są to więc projekty już realizowane lub opatrzone szczegółowymi planami wdrożenia (parametry techniczne, etapy realizacji, szacunkowy budżet, istniejące źródła finansowania, podmioty odpowiedzialne).

Projekty cyfrowe, które trafiły na listę, są mniej liczne i słabiej skonkretyzowane. Tylko w przypadku dwóch pozycji – organizacji trójmorskiego forum „inteligentnych miast” oraz budowy strefy testowania pojazdów autonomicznych – chodzi o już uruchomione inicjatywy (obie ruszyły w tym roku). Pozostałe sześć dotyczy koncepcji we wstępnych fazach planowania.

Wśród nich znalazła się zgłoszona przez Polskę propozycja stworzenia „cyfrowej autostrady”, czyli połączenia państw Trójmorza bezpieczną siecią światłowodową i oparcia transferu danych na technologiach mobilnych piątej generacji (5G), czy uruchomienia cyfrowego, działającego w czasie rzeczywistym monitoringu stanu wód śródlądowych. Projektom tym nie towarzyszą jednak np. sprecyzowane kalendarze realizacji czy choćby szacunkowe koszty.      

Cyfrowe potrzeby Trójmorza

Z danych Komisji Europejskiej (KE) wyłania się niejednoznaczny obraz stopnia digitalizacji państw skupionych w TSI. Z jednej strony Bułgaria i Węgry należą do unijnych (i światowych) liderów pod względem szybkości przesyłu danych na urządzenia mobilne, a Rumunia – do czołówki UE, jeśli chodzi o dostępność ultraszybkiego (powyżej 100 megabitów na sekundę) stacjonarnego internetu dla gospodarstw domowych.

  • Z kolei w Estonii i Polsce (obok Danii, Finlandii czy Szwecji) liczba subskrypcji na szerokopasmowy internet mobilny przewyższa liczbę użytkowników tej usługi.
  • Odsetek przedsiębiorców zgłaszających zastrzeżenia co do szybkości ich stacjonarnego połączenia internetowego w niemal wszystkich państwach TSI (wyjątek stanowi Austria) jest niższy od średniej unijnej.

Z drugiej strony, po uwzględnieniu wszystkich kryteriów – jakości i dostępności szybkiego oraz ultraszybkiego szerokopasmowego internetu, zarówno stacjonarnego, jak i mobilnego – tylko państwa bałtyckie oraz Austria i Czechy wypadają lepiej niż średnia UE. Nadal jednak jest to wynik znacząco gorszy od liderów – państw Beneluksu czy nordyckich.

Publikacja nie jest redakcyjna. Odzwiercie dla towyłącznie punkt widzenia i argumentację autora. Publikacja zostałaza prezentowana w prezentacji. Zacznij od poprzedniego wydania. Oryginał jest dostępny pod adresem:



in Crisis 2018 · Europe 2018 · France 2018 · Germany 2018 · Macron 2018 · Person 2018 · Politics 2018 · RU · Skepticism 2018 · Trump 2018 · YOUTUBE 2018 94 views / 11 comments
FRANCE. Paris. 1989.

Germany       Europe     Polska     Russia    France 2018       USA        World


* Господин назначил Польшу любимой женой!?

youtubeМакрон хочет “подлинно европейскую армию”. Но зачем? 2018

youtubeМакрон остался тяжелым… 2018

Son « itinérance »   sur les champs de bataille meurtriers, en hommage aux poilus de 1914-1918 ?

Son exaspération de voir    l’Europe du XXIe siècle piétiner alors qu’elle doit « se protéger » de la Russie, de la Chine, « et même, précise-t-il, des Etats-Unis d’Amérique » ?

Il est incorrigible, Emmanuel  Macron.  Sabre au clair, il repart à l’assaut, mardi 6 novembre, au micro d’Europe 1. Il défend l’idée d’une « Europe souveraine », d’une « Europe-puissance », à laquelle il faut « une vraie armée », pour qu’elle puisse « se défendre seule, pas seulement avec les Etats-Unis ». Et pour couronner le tout, il prône aussi « un vrai dialogue de sécurité avec la Russie ». En quelques phrases, le chef de l’Etat a accompli l’exploit de rassembler tous les concepts qui font trembler la plupart de ses partenaires européens, dans un contexte de nouvelle donne transatlantique.

   (  02  )

Ангела Меркель после выборов Дональда Трампа первая заявила, что Европа должна взять свою судьбу в свои руки, правда она так и не уточнила, как это сделать.

Министр иностранных дел Германии Хайко Маас также неоднократно призывал к «новому, более сбалансированному партнерству» с США, включая «укрепление европейского уровня трансатлантического союза». Но Маас не является политическим тяжеловесом ни внутри своей партии, ни в глазах Меркель, и его риторика не выходит за рамки внешних приличий.

* Его ответ на призыв «Америка превыше всего» — «Единая Европа». Как сделать Европу единой, если против нее будут действовать США?» — спрашивает Карен Донфрид.

Потому что не у всех европейцев есть одинаковый ответ Америке. Во время своего визита в Вашингтон, президент Польши Анджей Дуда заявил Трампу, что поляки против единой Европы. Раньше Германия была образцовым учеником альянса и у Великобритании были особые отношения с Вашингтоном.

Сейчас же Польша хочет стать лучшим другом США в Европе. Для этого она не жалеет сил и готова действовать в одиночку. Администрация Трампа только подбадривает Варшаву, и Польша стала одной из первых стран в Европе, которую Трамп посетил в качестве нового президента США в июле 2017 года.

Польшу уже почти два года возглавляет националистическое правительство, которое играет в Брюсселе совсем другую роль, чем его предшественники.

*  Раньше для Польши было важно сидеть за столом «Большой шестерки», — говорит один дипломат из ЕС. – Сегодня она хочет играть роль объединителя восточноевропейского блока, чтобы продвигать свои собственные интересы, а не интересы Евросоюза.

Визит в Варшаву Дональда Трампа в 2017 году совпал с саммитом «Инициатива трех морей», который охватывает 12 стран Центральной и Восточной Европы, чтобы налаживать инфраструктуру между ними.

Как рассказал один высокопоставленный немецкий чиновник, немцы очень негативно относятся к этой инициативе, которую они рассматривают как маневр по расколу ЕС. Осенью Германия присоединилась к ней в качестве наблюдателя, чтобы Польша не сбилась с пути в Восточной Европе.

*   Американцы с энтузиазмом восприняли эту инициативу, которая так же важна, как НАТО и ЕС, — заявил министр энергетики США Рик Перри (Rick Perry), приглашенный на следующий саммит «Инициатива трех морей» в Бухаресте.

В самом деле?

Энергетика играет большую роль. У Вашингтона и Варшавы есть общее «пугало»: трубопровод «Северный поток — 2», который должен доставлять в Германию по дну Балтийского моря газ российской компании «Газпром», в чьем совете директоров заседает бывший канцлер ФРГ Герхардт Шредер.

Американцы в свою очередь намереваются снабжать Европу сжиженным природным газом (СПГ) при посредничестве Польши. Хоть немцы и отмечали, что СПГ обходится на 30% дороже российского газа, для Ангелы Меркель это очень деликатный вопрос.

Против проекта выступают многие государства ЕС, в том числе и Франция, хотя в нем принимает участие французская компания «Анжи». Трамп, в свою очередь, не упускает случая, чтобы осудить энергозависимость Германии от России и приводит в пример независимость Польши.

Вторая составляющая американского интереса к Польше касается ВПК. Варшава относится к числу прилежных учеников в НАТО и закупает все вооружение у США.  Это только укрепляет убежденность французов в том, что американское требование о повышении оборонных бюджетов до 2% ВВП объясняется в первую очередь меркантильными соображениями.

Но как можно выстраивать стратегическую независимость Европы с американским оружием, особенно с учетом недавнего решения Бельгии купить американские истребители F-35?

Острый вопрос

Как бы то ни было, во время сентябрьского визита в Вашингтон президент Дуда пошел еще дальше. Он предложил президенту Дональду Трампу 2 миллиарда долларов за размещение на польской территории постоянной американской военной базы, которую он предлагает назвать «Форт Трамп».

Кого волнует, что в 1997 году Запад обещал России не размещать войска на постоянной основе на территории новых членов НАТО?

Полякам нужна защита и, по их мнению, только американцам это под силу. Раз в Германии их число составляет 35 000 человек, почему это недоступно Польше, которая куда сильнее подвержена российской угрозе?

«Мы совершенно не согласны с позицией Франции и Германии, согласно которой США бросают Европу, — сказал один варшавский чиновник. — Трамп делает для нас куда больше того, что обещал Обама».

Дональд Трамп в кои-то веки решил проявить осторожность и ответил Анджею Дуде, что рассмотрит предложение о «Форте Трамп», к которому, как ему самому прекрасно известно, в Пентагоне относятся скептически.

Не удовлетворил он и две других просьбы Варшавы: об отмене американских виз для польских граждан и введении санкций против Германии в связи с «Северным потоком — 2».

*   Особое недовольство Варшавы вызывает предложенная Эммануэлем Макроном «стратегическая автономия», которая воспринимается поляками как антиамериканский проект.

*   Еще сильнее им не по душе заявление о необходимости рассмотреть «новую архитектуру безопасности вместе с Россией». «Это единственная фраза, которую мы взяли на заметку после выступления Макрона перед послами 27 августа, — отмечает польский чиновник. — Мы считаем этот подход опасным, поскольку он подразумевает признание всех российских нарушений после окончания холодной войны. Это Мюнхен».

Настояние Парижа на статье 42-7 Лиссабонского договора, которая касается совместной обороны европейских государств, рассматривается в Центральной Европе как провокация, немыслимая альтернатива статье 5 Североатлантического договора. Французы явно поторопились с этим и сегодня, говоря о реальности нового подхода к России, лишь скромно отмечают, что находятся в стадии диалога с европейскими партнерами…

Французы ведут этот диалог и с британскими соседями, которые, как им кажется, ближе всего к ним в стратегическом плане и наравне с ними являются единственными в Европе, у кого есть настоящее видение мира.

Только тут есть одна загвоздка: Великобритания выходит из ЕС. Все силы правительства поглощены Брекситом, и у него почти нет времени на внешнюю политику. «Трансатлантический кризис пришелся на крайне неудачный момент для британцев, когда ЕС, первый столп внешней политики, начинает шататься, — говорит один британский дипломат. — В такой ситуации возникает стремление опереться на другой столп, США, однако он тоже отпадает».

Тонущий Лондон пытается ухватиться за старшего американского брата в ООН и НАТО, с удивлением отмечая, как признает один дипломат, что он «как никогда» близок к Франции в вопросах обороны и безопасности.

Макрон хочет “подлинно европейскую армию”. Но зачем? 2018

Эммануэль Макрон стремится сохранить британскую поддержку в Европе и подключает Лондон к Европейской инициативе по вмешательству, группе военного сотрудничества из девяти государств, которая представляет собой первую сформированную после Брексита структуру.

Американский герой

Именно так выглядит европейское поле битвы в эту столетнюю годовщину окончания Первой мировой войны. Как отмечают многие европейские чиновники, трансатлантические связи выживают лишь благодаря усилиям одного «героического» человека в Вашингтоне. Речь идет о генерале Джеймсе Мэттисе, министре обороны США. В Белом доме, который буквально очистили от умеренных политиков, он выглядит как последний из могикан.

Ему довелось поработать в НАТО, и он — единственный, кто понимает европейцев и ценность того, что объединяет это сообщество. «Я с вами», — говорит он сочувствующим тоном европейским коллегам в кулуарах саммитов, на которых звучат резкие заявления Трампа. Как бы то ни было, он редко выступает на публике, чтобы не навлечь на себя гнев президента в Твиттере.

*   Мэттис — человек высокого полета, — отмечает один высокопоставленный французский чиновник. — Он хорошо разбирается в политике, отличается верностью, он — настоящий интеллектуал. В этой команде, где доминируют некомпетентность и идеология, он выделяется своей компетентностью и неидеологизированностью. Как бы то ни было, не факт, что он там долго продержится.

«Да, за Пентагоном остается последнее слово насчет отношений в оборонной сфере, — отмечает евродепутат Арно Данжан. — Тем не менее все может измениться, если Мэттис уйдет». Огромное влияние американского ВПК пока что предоставляло ему защиту.

Как бы то ни было, вашингтонские эксперты отмечают, что генерал Мэттис все больше приходится не ко двору. «Бешеный пес» (его военное прозвище) все больше становится «умеренным псом» в глазах Дональда Трампа, который публично высказывал подозрения насчет его «демократических» взглядов.

Вот незадача! Как отмечает постпред Франции в ООН Франсуа Делаттр   (  François Delattre  ),   «если Европа не хочет оказаться бессильным свидетелем столкновения трех грандов (США, Китай и Россия), ей необходимо заявить о себе как об одном из настоящих полюсов действия и влияния в формирующемся у нас на глазах многополярном мире».

Другая логика исходит из того, что Вашингтон должен сделать ставку на единство с Европой для противостояния стратегическому вызову со стороны Китая.

Тем не менее в начале XXI века, в западном мире, судя по всему, не осталось и намека на логику…

Par Sylvie Kauffmann

*  02 – Публикация не является редакционной статьёй. Она отражает исключительно точку зрения и аргументацию автора. Публикация представлена в изложении. Оригинал размещен по адресу:


1 2 3 17
Go to Top