5. Революция – вид пархатой похоти. Зинаида Гиппиус. Март 1917

in Culture 2017 · History 2017 · Literature 2017 · PROJECT 1917 · Russia 2017 172 views / 9 comments
          
91% посетителей прочитало эту публикацию

Europe  Russia

GEOMETR.IT          http://bibliotekar.ru/gippius-zinaida/index.htm        http://gippius.com/

* Этих предвесенних, морозных, белоперистых дней нашей революции, уже никто не отнимет. Радость, в веках незабвенная

Графика:  An der Westfront 1917-Deutsche Soldaten und ein Maultier mit Gasmasken.

8 марта, среда. 1917 год

С фронта известия разноречивые, но есть и благоприятные. Советские «Известия» не дурного тона. Правда, есть и такие факты: захватным правом эсдеки издали № Сельского Вестника, где объявили о конфискации земли, и сегодня уже есть серьезные слухи об аграрных беспорядках в Новгородской губернии.

В типографии «Копейки» Бонч-Бруевич наставил пулеметов и объявил «осадное положение». Несчастная «Копейка» изнемогает. Да, если в таких условиях будут выходить «Известия», и под Бончем, то добра не жди. Бонч-Бруевич определенный дурак, но притом упрямый и подколодный.

Бывают моменты дела, когда нельзя смотреть только на количество опасностей (и пристально заниматься их обсуждением). А я, на этом берегу, — ни о чем, кроме «опасности революции», не слышу.

Неужели я их отрицаю? Но верно ли это, что все (здесь) только ими и заняты?

Я невольно уступаю, я говорю и о «митинге» и о Тришке-Ленине (о Ленине

это специальность Дмитрия: именно от Ленина он ждет самого худого), о проклятых «социалистах» (Карташев), о фронте и войне (Д. В.), и о каких-то планомерных «четырех опасностях» Ганфмана.

Честное слово, не «заячьим сердцем и огненным любопытством», как Карташев, следила я за революцией. У меня был тяжелый скепсис (он и теперь со мной, только не хочу я его примата), а Карташевское слово «балет» мне было оскорбительно.

Но зачем эти рассуждения? Они здесь не нужны. Царь арестован. О Нилове и Воейкове умалчивается. Похорон на Дворцовой площади, кажется, не будет. Но где-нибудь да будут. От чего – от чего, а от похорон никогда русский человек не откажется.

*   *   *

9 марта, четверг. 1917 год

Можно бояться, можно предвидеть, понимать, можно знать, — все равно: этих дней наших предвесенних, морозных, белоперистых дней нашей революции, у нас уже никто не отнимет. Радость. В веках незабвенная.

У нас «двоевластие». И нелепости Совета с его неумными прокламациями. И «засилие» большевиков. И угрожающий фронт. И… общее легкомыслие. Не от легкомыслия ли не хочу я ужасаться всем этим до темноты?

Время старое — я не забываю. Время страшное, я не забываю. И все-таки надо же хоть немного верить в Россию. Неужели она никогда не нащупает меры, не узнает своих времен?

Бог спасет Россию. Николай был дан ей мудро, чтобы она проснулась.

Какая роковая у него судьба. Был ли он?

Он, молчаливо, как всегда, проехал тенью в Царскосельский Дворец, где его и заперли.

ВЕРНЕТСЯ ЛИ К НАМ ЦЕЗАРИЗМ,  САМОДЕРЖАВИЕ,  ДЕРЖАВИЕ ???

Не знаю; все конвульсии и петли возможны в истории. Но это всегда лишь конвульсии, лишь петли, которыми заворачивается единый исторический путь.

Россия освобождена — но не очищена. Она уже не в муках родов, — но она еще очень, очень больна. Опасно больна, не будем обманываться, разве этого я хочу?

Первый крик младенца всегда радость, хотя бы и знали, что могут погибнуть и мать и дитя.

В самом советском Комитете уже начались нелады. Бонч безумствует, окруженный пулеметами. Грозил Тихонову арестом. В то же время рекомендует своего брата, генерала «контр-разведки», «вместо Рузского». Кого-то из членов Комитета уже изобличили в провокаторстве, что тщательно скрывают.

Звонил французский посол Палеолог: «ничего не понимает» и требует «влиятельных общественных деятелей» для информации. Четыре года тут сидит и даже никого не знает. Теперь поздно спохватился. Думает (Д. В.), что к нему не пойдут — некогда.

Подчас Вр. Правительство действует молниеносно (Керенский, толчки Сов. Р. Д.). Амнистия, отмена смертной казни, временные суды, всеобщее уравнение прав, смена старого персонала — порою, кажется, что история идет с быстротой обезумевшего аэроплана.

Я подхожу к вопросу о войне. Длить умолчаний дольше нельзя. Завтра в Совете, он, кажется, будет обсуждаться решительно. В Совете? А в Правительстве? Оно будет молчать.

Вопрос о войне должен, и немедля, найти свою дорогу. Для меня, просто для моего человеческого здравого смысла, эта дорога ясна.

Это лишь продолжение той самой линии, на которой я стояла с начала войны. И, насколько я помню и понимаю, — Керенский. (Но знать — еще ничто. Надо осуществлять знаемое. Керенский теперь — при возможности осуществления знаемого. Осуществит ли? Ведь он — один).

Для памяти, для себя, обозначу, хоть кратко, эту сегодняшнюю линию «о войне».

Вот: я ЗА войну. То есть: за ее наискорейший и достойный КОНЕЦ.

Долой побединство! Война должна изменить свой лик. Война должна теперь стать действительно войной за свободу. Мы будем защищать нашу Россию, от Вильгельма, пока он идет на нее, как защищали бы от Романова, если бы шел он.

Война, как таковая:

– Горькое наследие, но именно потому, что мы так рабски приняли ее, и так долго сидели в рабах, мы виноваты в войне.

И теперь надо принять ее, как свой же грех, поднять ее, как подвиг искупленья, и с непрежней, новой силой донести до настоящего конца.

Ей не будет настоящего конца, если мы сейчас отвернемся от нее. Мы отвернемся она застигнет и задавит.

Безумным и преступным ребячеством звучат эти корявые прокламации: «…немедленное прекращение кровавой бойни…» Что это? «Глупость или измена?» как спрашивал когда-то Милюков (о другом).

Не убивайте немцев — пусть они нас убивают. Но не будет ли именно тогда — «бойня»? Прекратить «по соглашению»? Согласитесь, пожалуйста, с немцами немедля. Ведь они-то — не согласятся. Да, в этом «немедля» только и может быть: или извращенное толстовство, или неприкрытое преступление.

Но вот что нужно и можно «немедля». Нужно не медля ни дня объявить, именно от нового русского, нашего правительства, русское новое военное «во имя». Конкретно: необходима абсолютно ясная и совершенно твердая декларация насчет наших целей войны.

Наши времена сократились. И наши «опасности» неслыханно, все, возрастают, если теперь, после революции, мы будем тянуть в войне ту же политику, совершенно ту же самую, форменно, как при царе. Да мы не будем — так как это невозможно; это само, все равно, провалится. Значит — изменить ее нужно:..

Я намечаю сегодняшнюю схему действий — и, вопреки всем политикам мира, буду утверждать, что сию минуту, для нас, для войны, она верна. Осуществима? Нет?

Даже если не осуществима. Долг Керенского — пытаться ее осуществить.

Он один. Какое несчастие. Ему надо действовать обеими руками (одной — за мир, другой — за утверждение защитной силы). Но левая рука его схвачена «глупцами или изменниками», а правую крепко держит Милюков с «победным концом». (Ведь Милюков — министр иностранных дел).

Если будет крах… Но как тяжело, если он все-таки придет. Если из-за него выглянут не только глупые и изменнические рожи, но лица людей честных, искренних и слепых; если еще раз выглянет лик думского «блока» беспомощной гримасой.

*   *   *

10 марта,  пятница. 1917

Александр Бенуа сидел у нас весь день. Повествовал о своей эпопее министерства «бозаров» с Горьким, Шаляпиным и — Гржебиным.

Тут все чепуха. Тут и Макаров, и Головин, и вдруг, случайно — какой-то подозрительный Неклюдов, потом споры, кому быть министром этого нового грядущего министерства, потом стычка Львова с Керенским, потом, тут же, о поощрении со стороны Сов. Раб. Деп. , перманентное заседание художников у Неклюдова (?), потом мысль Д. В., что нет ли тут закулисной борьбы между Керенским и Горьким…

Дмитрий вдруг вопит: «Выжечь весь этот эстетизм!» — и, наконец, мы перестаем понимать что бы то ни было… глядим друг на друга, изумившись, раз навсегда, точно открыли, что «все это — капитан Копейкин».

Надо еще знать, что мы только что три часа говорили с другими о совсем других делах, а в промежутке я бегала в заднюю комнату, где меня ждали два офицера (два бывших студента из моих воскресников), слушать довольно печальные вести о положении офицеров и о том, как солдаты понимают «свободу».

В полку Ястребова было 1600 солдат, потом 300, а вчера уже только 90. Остальные «свободные граждане» где? Шатаются и грабят лавки как будто.

«Рабочая газета» (меньшевистская) очень разумна, советские «Известия» весьма приглажены и — не идут, по слухам: раскупается большевистская «Правда».

Все «44 опасности» продолжают существовать. Многие, боюсь, неизбежны.

Вот, рядом, поникшая церковь. Жалкое послание Синода, подписанное «8-ю смиренными» (первый «смиренный» — Владимир). Покоряйтеся, мол, чада, ибо «всякая власть от Бога»…

Бульварные газеты полны царских сплетен. Нашли и вырыли Гришку — в лесу у Царского парка, под алтарем строящейся церкви. Отрыли, осмотрели, вывезли, автомобиль застрял в ухабах где-то на далеком пустыре. Гришку выгрузили, стали жечь. Жгли долго, остатки разбросали повсюду, что сгорело дотла — рассеяли.

Психологически понятно, однако что-то здесь по-русски грязное.

«Русская воля» распоясалась весьма неприлично-рекламно. Надела такой пышный красный бант — что любо-дорого. А следовало бы ей помнить, что «из сказки слова не выкинешь» и никто не забудет, что она — «основана знаменитым Протопоповым».

*   *   *

11 марта. Суббота. 1917 год

Надо изменить стиль моей записи. Без рассуждений, поголее факты. Да вот не умею я. И так трудно, записывая тут же, а не после, отделять факты важные от неважных. Что делать! Это дневник, а не мемуары, и свои преимущества дневник имеет; не для любителей «легкого чтения» только. А для внимательного человека, не боящегося монотонности и мелочей.

С трех часов у нас заседание совета Религиозно-Философского Общества. Хотим составить «записку» для правительства, оформить наши пожелания и указать пути к полному отделению церкви и государства.

Когда все ушли — пришел В. Зензинов. Он весь на розовой воде (такой уж человек). Находит, что со всех сторон «все улаживается». Влияние большевиков будто бы падает. Горький и Соколов среди рабочих никакого влияния не имеют. Насчет фронта и немцев — говорит, что Керенский был вчера в большой мрачности, но сегодня гораздо лучше.

Уверяет, что Керенский — фактический «премьер». (Если так — очень хорошо.)

Вечером — Сытин. Опять сложная история. Роман Сытина с Горьким опять подогрелся, очевидно. Какая-то газета с Горьким, и Сытин уверяет, что «и Суханов раскаивается, и они будут за войну», но я им не верю. Мы всячески остерегали Сытина, информировали, как могли.

И к чему кипим мы во всем этом с такой глупой самоотверженностью? Самим нам негде своего слова сказать, «партийность» газетная теперь особенно расцветает, а туда «свободных» граждан не пускают. Внепартийная же наша печать вся такова, что в нее, особенно в данное время, мы сами не пойдем. Вся вроде «Русской воли» с ее красным бантом.

Писателям писать негде. Но мы примиряемся с ролью «тайных советников» и весьма самоотверженно ее исполняем. Сегодня я серьезно потребовала у Сытина, чтобы он поддержал газету Зензинова, а не Горького, ибо за Зензиновым стоит Керенский.

Горький слаб и малосознателен. В лапах людей — «с задачами», для которых они хотят его «использовать». Как политическая фигура — он ничто.

*   *   *

12 марта. Воскресенье. 1917 год

С утра, одновременно, самые несовместимые люди. Рассадили их по разным комнатам (иных уже просто отправляли).

Сытин, едва войдя, — ко мне: «Вы правы…» Говорил с горькистами и заслышал большевистскую дуду. Полагаю, впрочем, что они его там всячески замасливали и Гиммер ему пел «раскаянье», ибо у Сытина все в голове перепуталось.

Тут, кстати, под окнами у нас стотысячная процессия с лимонноголубыми знаменами: украинцы. И весьма выразительные надписи «федеративная республика» и «самостийность».

Сытин потрясался и боялся, тем более, что от хитрости способен самого себя перехитрить. Газету Керенского клянется поддерживать (идет к нему завтра сам) и в то же время проговорился, что и газету Гиммер-Горький не оставит; подозреваю, что на сотню-другую тысяч уж ангажировался. (Даст ли куда-нибудь — еще вопрос.)

А я — из одной комнаты — в другую, к И. Г. (не нравится он мне, и данная позиция кадетов не нравится; чисто внешнее, неискреннее приспособление к революции, в виде объявления себя партией «народной свободы», республиканцами, а не конституционалистами. Ничего при этом не понимают, о войне говорят абсолютно старым голосом, как будто ничего не случилось).

Могу ли я еще что-нибудь? Просто ложусь спать.

*   *   *

13 марта. Понедельник. 1917 год

Отречение Михаила Александровича произошло на Миллионной, 12, в квартире, куда он попал случайно, не найдя ночлега в Петербурге. Приехал поздно из Царского и бродил пешком по улицам.

В Царское же он тогда поехал с миссией от Родзянки, повидать Александру Федоровну. До царицы не добрался, уже высаживали из автомобилей.

Из кабинета Родзянки он и говорил прямым проводом с Алексеевым. Но все было уже поздно.

GEOMETR.IT 

 

 

 

 

9 Comments

  1. Российская империя распалась бы если бы не большевики потому что Россия грозила стать колонией Германии а может и Англии , если бы немец захватил то в первые 10 лет 60 млн. русских погибли бы в газовых камерах так что скажите спасибо большевикам за коллективизм если бы всем было пофиг на друг-друга этой страны небыло бы. Сталину спасибо за сильную страну со своим станкостраением и идеологией.

  2. империя уже разваливалась исправить это было можно – ввести конституционную монархию, решить наросшие проблемы, тогда и волнений бы не было – этот просчёт властей стал началом народных выступлений, власть перешла в руки Временного правительства – его ошибка заключалась в затягивании созыва Учредительного собрания, оно не смогло установить твёрдую власть.

  3. не большаки ли орали о мировой революции, что Россия – это дрова в мировом пожаре революции? – никакой передачи власти в руки” рабочих и крестьян” в стране не было, власть сосредоточилась в руках одной партии и группы отдельных лиц = из этого всего следует, что большевики – чистейшая контра и враги народа

  4. главная проблема РИ – аграрная перенаселённость и соответственно нищее крестьянство, а это >90% населения – проблема стояла как минимум протяжении последних 80 лет – но элита считала крестьянство скотом, то решать эту проблему просто не стали – столыпинские реформы – это был путь к быстрой гибели РИ, а не к её величию.

  5. Николай-II 6ыл французский шпийон, его свергли Милюков с Родзянко – английские шпиёны, а тех сверг Ленин – немецкий шпиён, Ленина подвёл под монастырь Троцкий – американский шпиён, а Троцкого турнул Сталин – агент царской охранки,- круг замкнулся.

  6. царь незаконно отрёкся от трона, за себя и за сына – Михаил незаконно отрёкся за всех = это с точки зрения закона – февральскую революцию провернули предатели царя, монархии и России – заговор готовился иностранными агентами, а использовали политическую верхушку Российской империи – но подают всё под большевистским соусом.

  7. с наступающим праздником столетия Великой Октябрьской Революции – это историческое явление потому очерняется что современный олигархический строй = подобие той власти сановников которую свергли большевики!

  8. социал-демократия возникла 1923 года когда Ленин ввёл НЭП( Новая Экономическая Политика) – он разрешал мелкое частное предпренимательство, но запрещал крупное- советский строй не был советским в Феврале, поскольку не было национализировано крупное частное олигархическое владение = чем тот строй отличаеся от ныне? ничем!- центр всех бед на Руси это даже не немцы на танках или жиды во власти, всё это мелочи по сравнению с тупыми рабами которые на коленях перед олигархами

  9. царя-убили, СССР-развалили, третий шанс-не упустим? “большевизм головного мозга” – это диагноз…

Добавить комментарий

Your email address will not be published.